Психологическая сущность работ Фуко

Этот ранний психологически-антропологический проект Фуко показывает изначальную точку его движения, включенность в традицию, которую уже скоро сам он будет ниспровергать, и ставит его фигуру в ряд классиков, во всяком случае, позволяет назвать его имя в одном ряду с именами Канта и Хайдеггера, позволяет сказать: «Кант, Хайдеггер, Фуко». При этом ключевое слово для всех троих философов — слово «проект»: проект Фуко в «Психологии с 1850 по 1950 гг.», в «Научном исследовании и психологии», во «Введении» к Бинсвангеру, а также в «Психической болезни и личности» покоится на тех же изначальных посылках, что и трансцендентальный проект Канта и проект фундаментальной онтологии Хайдеггера. И совершенно не случайно в конце жизни он говорит о решающей значимости для его идей Хайдеггеровой философии. Тогда это воспринималось как предсмертный возврат к метафизике.

Можно сказать, что в этих работах Фуко философско наивен, этим и любопытны все ранние тексты. Из уст этого философа-эпохи очень непривычно слышать слова «настоящая психология», «подлинное становление», «исходное движение экзистенции», точно так же как и непривычно видеть в его текстах какие-то поиски подлинности, правильности, истинности, стремление что-то кому-то доказать — не говорить от имени, не свидетельствовать, а бороться во благо и ради. Тут еще заметна юношеская пылкость, задор опровержения оснований, чувство обладания истиной, которые уже после «Истории безумия» Фуко будет, по крайней мере, скрывать.

Изначальный посыл первых трех статей Фуко, несомненно, критический, и в этой критике молено различить два пласта. Во-первых, это критика методологическая, построенная на прояснении мировоззренческих и методологических оснований психологии и психиатрии, рассматривающая их как область исследования определенного предмета. Во-вторых, это герменевтическая критика, трактующая психологию и психиатрию как развивающиеся исследовательские пространства и стремящаяся по-новому взглянуть на их историю, схватить изначальные импульсы их исторического развития.

Методологическая критика психологии избирает своей мишенью самое «святое» этой науки — ее идентификацию как области исследования. Именно поэтому для Фуко становится таким важным описание ее предмета, исследовательских приемов, способов удержания собственных границ. За всеми этими внешними ориентирами он стремится разглядеть то, как психология понимает себя, как она определяет себя как науку: науку о чем, науку в отличие от чего, науку посредством чего.

Во многом эта методологическая критика отдает духом Просвещения: она напоминает нам кантовскую критику метафизики, юмовскую критику теологии, гегелевскую критику философии истории и все нововременные поиски идентификации, которые большинство философских отраслей к тому времени, когда свою критику строил Фуко, уже давным-давно оставили позади. Однако в своих работах — и здесь даже можно оговориться: во всех своих работах — Фуко показывает, что психология как наука о человеке в своем развитии, в своей истории имеет особенности, которые до сих пор сохраняют вопросы идентификации. И здесь методологическая критика начинает переплетаться с герменевтической.

Герменевтическая критика Фуко — это герменевтика историческая. В историческом взгляде, т. е. заглядывая по ту сторону исторического развития психологии и психиатрии, Фуко отыскивает отправные моменты движения. Для него эта история психологии и психиатрии говорит сама за себя, сама о себе рассказывает, и к ней остается лишь внимательно прислушаться. Поэтому во всех его ранних работах — и это станет характерным почерком философа — мы видим обязательные исторические экскурсы, которые, в отличие от экскурсов из учебника, пытаются вывести на свет не даты и факты, открытия и заимствования, но смыслы и значения, открыть принципы их наследования и трансформации, уже в психологических работах история для Фуко — это история смыслов и их становления.

Ключ и к методологической, и к герменевтической критике Фуко — сама идентификация психологии, та идентификация, к которой когда-то вынудили его самого. Поэтому пассаж, открывающий его статью «Научное исследование и психология» и описывающий впечатления от разговора с Пьером Пишо, в этом отношении можно называть отправным: «Это был один из самых известных белых халатов от психологии, и я надеюсь, он не будет против, если я процитирую одно из его замечаний; я делаю это без малейшей иронии, лишь только в порыве удивления.

Я уверен, что он не сохранил воспоминаний об этом вопросе, или, скорее, он уж не помнит, что задал его именно мне; должно быть, ему он казался рядовым и само собой разумеющимся, подобно тому, что задает профессор хорошему ученику: гуманитаристика или технические науки? Но, как и многие другие само собой разумеющиеся вещи, вопрос этот был чрезвычайно значим и имплицитно отсылал к одной из наиболее фундаментальных структур современной психологии. Что такое наивное понимание исходит от психолога, удивило меня. Но упорная работа истины всегда преодолевает удивление. Исторические априори нынешней психологии предполагают возможность для нее (по принципу взаимоисключения) быть или не быть научной. Мы не спрашиваем у физика, хочет он или нет быть ученым, а у специалиста по физиологии альпийских кузнечиков — хочет ли он написать научную работу».

Когда-то в студенческие годы автору этих строк задали подобный вопрос: «Определитесь, хотите Вы заниматься психологией или философскими поисками». Под философскими поисками тогда понимались фигуры самого Фуко, Лакана, Бинс-вангера и прочих. Это поистине удивительное совпадение, удивительное в плане эпистемологической значимости самого вопроса: не важно, как отмечает сам Фуко, кто задал его, помнит ли он, что этот вопрос когда-то прозвучал, и прозвучал именно в этот адрес, важно то, что пространство психологии до сих пор допускает такую постановку вопроса, актуализирует именно такую ситуацию выбора и до сих пор хранит от постороннего вмешательства свои жесткие, но одновременно воображаемые границы. Каким же образом стали возможны эти два вопроса, точнее: каким образом и почему могло произойти так, что один и тот же вопрос прозвучал во Франции 1950-х и в России начала 2000-х при всем различии традиций, направленности поисков и самих участников диалога? Понять эту цикличность вопрошания психологии можно, если обратиться к самой истории этой науки, особенно ко времени на рубеже XIX—XX веков, когда она обретает свою самостоятельность.

Практически до конца XIX века психология существовала и развивалась в горизонте философии. Философская психология стала нововременным проектом внерелигиозного учения о душе, точнее, учения о психических способностях индивида. Поворотной фигурой здесь, безусловно, стал Р. Декарт с его идеей двух субстанций, а также с принципами научного исследования. И надо признать, что он до сих пор объединяет философию и психологию. Теория души впоследствии была развита в работах Дж. Беркли, Д. Юма, Дж. Лок-ка, Б. Спинозы. Постепенно эти «копания» в душе приобрели характер исследования ее психических способностей — ощущений, восприятия, представления, памяти, мышления и прочего. Как раз тогда и формируется предметная область будущей науки: входит в широкое употребление сам термин «психология», выделяются основные предметные области соответственно основным исследуемым психическим способностям и формируются первоначальные исследовательские стратегии.

Особенно здесь следует отметить немецкую философскую психологию эпохи Просвещения, развитую в работах К. Вольфа, И. Н. Тетенса и их последователей. Она — тот мостик, который связывает психологию нововременную и современную, психологию и антропологию, психологию и философию. В работах немецкой школы философская психология достигает своего предельного развития, можно даже сказать, развития избыточного.